27 августа 1941 год. Железные дороги перекрыли. Вокзалы не справляются с потоками людей. Их тысячи, и все хотят уехать отсюда как можно скорее. Люди из партии отсиживаются на советах. Будто они что-то смогут решить.
8 сентября 1941 год. Город отрезан от страны. Секретарь совета выступил перед народом и объявил начало блокады Ленинграда. Беременная женщина, которая стояла справа от меня, упала в обморок.
12 сентября 1941 год. После подсчётов оказалось, что городу не хватит съестных запасов. Объявили катастрофическое продовольственное положение. Когда я пришёл в нашу квартиру, застал книжника за работой. Он сказал, что мы из города никуда не уедем, даже если нам придётся умереть здесь. Я знаю, он тоже был на собрании и сейчас старательно записывает всё услышанное от этих, в большинстве ни на полушку грамотных «секретарей партии».
3 октября 1941 год. Установленный перед домом громкоговоритель снова верещит о воздушной тревоге. Метроном надрывается, быстро-быстро отстукивая предупреждающий ритм. Неделю назад старика чуть не разорвало снарядом, когда он возвращался из библиотеки. К счастью, он жив, но правую ногу ему покорёжило знатно; сейчас отлёживается в своей комнате. Стук из громкоговорителя всё реже. Значит, опасность миновала. Многие сейчас гибнут от голода. Сегодня вечером, часов в девять, я возвращался с продуктами домой и видел, как мальчишка лет десяти жадно смотрел на меня, точнее на те кусочки хлеба, что были у меня в руках. Худющий - подбородок и нос выпирают, глаза навыкате. Тёмные вихры слиплись. Я не сразу узнал в нём сына доктора, который жил пролётом ниже. Значит мальчик теперь сирота. Мать его, как мне помниться, погибла ещё при родах. А отец был расстрелян. Вот он и сидит весь грязный на скамейке, закутавшись в рваный ватник. Ключи от квартиры и продовольственная карточка утеряны, а есть хочется. И на улице не лето: к утру температура падает до нуля. Просто прохожу мимо. Что я могу сделать?
12 октября 1941 год. Температура устойчиво держится ниже нуля. А дома не отапливают. Холодно. Кажется, начинаю простывать.
1 ноября 1941 год. В окно лучше не смотреть. Во дворах лежат окоченелые трупы. Но нужно идти за водой. В этой части Ленинграда водоснабжение уже давно отказало. Квартира отапливается буржуйкой. Книжник сидит рядом с ней в кресле и греется. Я знаю, что он тоже голоден. Старик болен, но хриплый кашель слышен только посреди ночи. Гордец. Я предлагал ему свою часть отпущенной нам еды, но он отказывается.
Только что принёс воды. Когда стоял у колонки, мимо шёл N, из партии. Он прошёл до середины улицы и, замерев на секунду, рухнул на асфальт. Похоронная служба скоро уберёт его труп вместе с телами тех, кто умер ночью. Странно, что кто-то нарушает комендантский час. Пришлось проходить рядом с ним. Вокруг него растеклась лужа крови – он не удачно напоролся на кованую изгородь, и содрал часть кожи с лица острыми штыками. Когда я уже у дверного проёма (дверь уже пустили на дрова) подъезда оглянулся, увидел старушку, которая суетливо бросая взгляды по сторонам, сняла с мужчины куртку. Отрубив прихваченным топором руку мертвеца, она завернула её в пелёнку и спрятала кулёк в детскую коляску, которую она потом покатила куда-то в сторону парка. Мерзко.
5 ноября 1941 год. Старик лежит пластом. У него высокая температура. Он за последние недели сильно исхудал; лежит и молчит. Глаза с каждым днём смотрят всё менее осмысленно и сам он будто становиться меньше. От голода часто кружиться голова. Когда увидел себя в зеркало - был поражён. Неужели этот человек, невообразимо худой, с посеревшей кожей – я? Ежедневную норму хлеба урезают с каждым днём. Умирающих на улицах всё больше. Похоронная служба уже не действует. Даже если бы она и действовала, некоторые тела приходилось бы отбивать от асфальта ломом . Например те, что примёрзли рядом с колонкой во дворе. К этому уже все привыкли. Равнодушие читается в каждом взгляде. Я знаю, что если я умру на улице, то ко мне никто даже не подойдёт. Мне ещё повезёт, если мой труп не съедят на ужин. Или же наш дом не разнесёт бомбой с самолётов фашистов или финнов.
15 ноября 1941 год. Книжник умер ночью. Я совершенно без сил и не смогу даже похоронить его. Я не знаю, что делать. Надо сходить и получить еды, потому что я не могу так больше. Хотя продовольствие уже закончилось. Через Ладогу много перевезти просто не возможно. Люди ждут зимы, надеясь, что по льду можно будет уехать отсюда. Меня уже даже не тошнит от голода. Хочется лечь. Но нельзя: если лягу – больше не встану.
4 февраля 1942 год. Я не умер. Мне очень повезло. Но нет мочи даже написать пару строк. Декабрь был самым голодным. Есть приходилось всякую гадость. Даже бумага, на которой я сейчас пишу могла стать обедом. Но это лучше чем есть подмороженных мертвецов. Количество людей осуждённых за каннибализм возрастает.
12 февраля 1942 год. Чудом выжил. Упал в обморок на улице, и получил лишь несильное обморожение. Чудо.
15 февраля 1942 год. Сильно заболеваю. Нет сил встать и подкинуть щепок в печку. В комнатах уже почти не осталось мебели. Чувствую, что продержусь ещё максимум пару дней.
17 февраля 1942 год. Ещё жив. Но не могу подняться.
— Знаешь Кот… в жизни реально много моментов, ради которых стоит жить. — Но между этими моментами хочется подохнуть несколько раз подряд.(с) // Глупо умая (с) Идиот
Понравилось, атмосферно написано. И красочно, хотя это слово неприменимо к такой ситуации. Особенно понравилась запись за 3 октября. Мимо пробегала.
Автор, это именно то, что мне и хотелось. Огромное вам спасибо. Действительно очень атмосферно написано. Очень понравилась, этакая недоказанность. Пережил ли Дик блокаду или нет? В общем я очень довольна и прошу вас открыться. *Заказчик*
Мимо пробегала.
Огромное вам спасибо. Действительно очень атмосферно написано.
Очень понравилась, этакая недоказанность. Пережил ли Дик блокаду или нет? В общем я очень довольна и прошу вас открыться.
*Заказчик*
Быстро же меня просят открыться.
Вот он, автор.
Спасибо
Стилизация творит чудеса.